Мы думаем о Настоящем, Прошлом и Будущем
Список форумов Форум АЭС специалистов с  осколков СССР

Форум АЭС специалистов с осколков СССР

АЭС проблемы из первых рук Операторы. Техники. Исследователи О радиации. Надёжности. Прошлом и Будущем
 
 FAQFAQ   ПоискПоиск   ПользователиПользователи   ГруппыГруппы   РегистрацияРегистрация 
 ПрофильПрофиль   Войти и проверить личные сообщенияВойти и проверить личные сообщения   ВходВход 

Прикованный к атомной галере имеет право знать правду о пробоинах в Корабле Предупредить, когда увидел рифы, почувствовал приближение бури
Были и небылицы о Германской а/б.

 
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Форум АЭС специалистов с осколков СССР -> 1310 Совершенно не известно
Предыдущая тема :: Следующая тема  
Автор Сообщение
Rosenbom
Site Admin

   

Зарегистрирован: 17.11.2014
Сообщения: 178
Откуда: New-Жмэринка на Potomake

СообщениеДобавлено: Чт Май 18, 2017 12:28 pm    Заголовок сообщения: Были и небылицы о Германской а/б. Ответить с цитатой


Были и небылицы о Германской а/б

http://homes-news.com/69997-kakaya-oshibka-pomeshala-fashistam-sbrosit-yadernuyu-bombu-na-sssr-full.html

Какая ошибка помешала фашистам сбросить ядерную бомбу на СССР

К концу Второй мировой войны Третий рейх подошел к созданию ядерного оружия намного ближе, чем принято считать.

Немцы имели не только теоретические, но и вполне конкретные практические наработки в этой сфере.

Сумрачный гений на пути к успеху

В частной лаборатории барона Манфреда фон Арденне была собрана урановая центрифуга, позволявшая изготавливать ядерные боеприпасы.

Его коллегам из Лейпцигского института, профессорам Вернеру Гейзенбергу и Георгу Депелю,

еще в феврале 1942 года удалось создать работающий исследовательский реактор.

При содействии рейхсминистра вооружений Альберта Шпеера было накоплено 15 тонн металлического урана.


В 1943-м рейх вплотную приблизился к созданию ядерного оружия:
группа доктора Курта Дибнера создала прототип ядерного взрывного устройства.

Уровень немецкого машиностроения, химической и электротехнической отраслей был таков, что собрать работающую ядерную бомбу они могли еще раньше – в 1939-40-м годах.

Однако рейх так и не смог перейти невидимый Рубикон и стать первым атомным государством в истории человечества.

Ошибка Боте

Единственным слабым местом немецкого ядерного проекта было решение использовать не графит,
а окись дейтерия – так называемую «тяжелую воду».

Доподлинно неизвестно, почему знаменитый физик Вальтер Боте,

отвечавший за проработку этого вопроса, решил контролировать реакцию с помощью именно этого вещества.

Существует предположение, что на момент исследований в Германии наблюдался дефицит химически чистого графита,
а Боте нашел подходящую, как ему казалось, альтернативу.

Согласно другой гипотезе, графит в больших количествах требовался для систем управления ракет «Фау-2»,
в результате за обладание веществом возникла конкуренция между различными ведомствами,

и как результат – физикам пришлось обходиться без него.

Так или иначе, в начале сороковых «ошибка Боте» была отнюдь не очевидна.

Наоборот, сторонние наблюдатели из заинтересованных структур имели все основания полагать,
что немецкий атомный проект развивается семимильными шагами.

Британцы в игре

Именно к такому выводу и пришла британская военная разведка, получавшая информацию от осведомителей в Берлине.

К несчастью для немцев – и счастью для всех остальных,
- в начале 40-х тяжелая вода производилась в промышленных объемах
всего на одном предприятии мира: химическом заводе Веморк компании Norsk Hydro,


построенном в окрестностях норвежского города Рьюкан для производства удобрений.

Готовя операцию по ликвидации объекта, британцы остались верны себе:
вместо того чтобы разбомбить опасное производство, как поступили бы американцы, немцы или СССР,
сыны туманного Альбиона решили послать диверсантов.

Операция получила название «Незнакомец».

На первом этапе ее осуществлял всего один человек – Эйнар Скиннарланн,
инженер и боец Сопротивления, на короткое время бежавший в Великобританию.

29 марта 1942 года его сбросили на парашюте в окрестностях Рьюкана.

Разведчику удалось войти в контакт с инженерами, работавшими на заводе,
и получить информацию, что называется, из первых рук.

Переданные Скиннарланном данные настолько встревожили английское руководство,
что военный кабинет потребовал от комитета начальников штабов подготовить операцию вторжения в Норвегию

с целью ликвидировать завод.
Однако, в конце концов, было решено придерживаться диверсионной стратегии.

В октябре 1942-го недалеко от завода высадилась группа из четырех норвежцев,
которые занялись подготовкой операции.

19 ноября на ликвидацию завода вылетела группа из 34 десантников-добровольцев

из состава 1-й воздушно-десантной дивизии.

Отряд был распределен по двум планерам «Хорса»,
каждый из которых буксировался бомбардировщиком «Галифакс».

Однако в тот день удача отвернулась от британцев.
Сильный туман и низкая облачность привели к тому, что пилоты потеряли ориентацию.

Один из «Галифаксов» шел на небольшой высоте, и командир экипажа полагал, что летит над морем,
в то время как на самом деле самолет уже пересек береговую черту.

Встреча с землей произошла неожиданно:
бомбардировщик врезался в склон горы.

Экипаж «Галифакса» погиб, однако пилот планера успел среагировать и сумел совершить посадку на заснеженный склон.

Из 18 десантников, находившихся на борту «Хорса»,
в живых остались 14.

Другой бомбардировщик не смог найти зону высадки и запросил по радио разрешение возвращаться.

При развороте обледеневший трос оборвался,
и второй планер стал снижаться.

Вернувшийся экипаж сообщил, что ничего не знает о судьбе планера. Десантников сочли погибшими.

На самом же деле и эта команда не погибла в полном составе.

Жесткую посадку пережили не менее девяти десантников.
При этом уцелевшие британцы не бросили раненых товарищей, а попытались унести их в горы, где можно было дождаться подмоги.

Пунктуальность против здравого смысла

Радиопереговоры запаниковавших пилотов встревожили немцев.

Поднимать в воздух истребители в тех условиях не имело смысла, а вот решение выслать патрули было вполне оправданным.

Активизация немецких военных не позволила диверсантам скрыться.

С пленниками поступили в соответствии с приказом Гитлера, предписывавшим уничтожать диверсантов на месте:

раненых умертвили в госпитале Ставангере (немецкий врач ввел в вену каждому из них порцию воздуха),

а их здоровых товарищей оперативно расстреляли.

Масштаб глупости стал понятен только после того, как за пленниками прибыли сотрудники гестапо.

Допрашивать было уже некого.
Немецкая пунктуальность позволила британской разведке сохранить в тайне цель полностью провалившейся операции.

Четверо заброшенных ранее диверсантов обосновались на леднике. Инженер Скиннарланн время от времени снабжал их продуктами.

Тем временем в Шотландии началась подготовка второй группы диверсантов.

Миссия для самоубийц

В этот раз решено было послать всего шестерых диверсантов. Вся группа состояла из норвежских военных, которые не приняли оккупацию своей страны вермахтом и бежали в Великобританию.




14 января 1943-го диверсанты на парашютах десантировались на берег озера Скрикен.

Следующие трое суток норвежцы шли по заснеженным горам, каждый нес 30 килограммов груза.

Встретившись с передовой группой, заброшенной еще в октябре 1942-го,
они перебрались поближе к заводу и стали готовить операцию.

Малочисленность группы вынуждала диверсантов действовать скрытно,
дожидаясь благоприятного момента. Таковой представился в субботу, 27 февраля.

Норвежцы совершили 10-километровый бросок на лыжах,
перешли вброд речку на дне ущелья,
а затем поднялись на 150-метровый склон утеса, где был выстроен завод.

Подъем занял почти два с половиной часа.

Взрывчатка была установлена в цехе, который производил воду, пригодную для использования в немецких ядерных экспериментах.

Диверсанты действовали, точно зная, что и зачем делают:
незадолго до операции от немцев в Швецию сбежал главный инженер Norsk Hydro, профессор Йомар Брун.



От него британская разведка получила фотографии цехов, чертежи и описание оборудования.

Благодаря этим сведениям подрывники смогли проникнуть в здание через кабельную шахту,
обойдя немецкие посты у главного и запасного входов.

Ситуацию осложняло то, что завод был взят под усиленную охрану СС.

Чтобы уберечь местное население от карательной операции, диверсанты перед рейдом переоделись в английскую форму.

Каждый получил капсулу с ядом мгновенного действия:
никаких иллюзий относительно судьбы пленных норвежцы не питали.

После подрыва завода группа совершила 400-километровый переход по горам и скрылась на территории Швеции.

Пересохший источник ядерных иллюзий

Ущерб от операции «Ганнерсайд» был колоссален:

немецкие специалисты ремонтировали завод в течение полугода.

Когда же предприятие частично восстановило работоспособность, на него совершили налет 143 американских бомбардировщика В-17.

«Летающие крепости» не смогли уничтожить химические цеха,
однако сумели вывести из строя гидроэлектростанцию,
питавшую предприятие.

В результате завод, ранее производивший дейтериевую воду тоннами, сократил производство до считанных литров.

Немцы решили вывезти оставшиеся запасы «тяжелой воды» в Германию.
Но британская разведка и тут не упустила возможности поставить им подножку:

бойцы норвежского Сопротивления взорвали корабль, перевозивший 15 тонн вещества.

Рейх потерял последний резерв сырья, которое считалось критически важным для изготовления атомных реакторов и бомб.

Перебои с поставками воды затянули исследовательские работы.

В результате немецкие физики слишком поздно осознали, что могли прекрасно обойтись и без этой жидкости.

Работу над ошибками лучшие физики своей эпохи проделали уже на территории СССР,
помогая вчерашнему врагу создавать ядерный щит,


который, в конечном счете, и спас советские города от участи Хиросимы и Нагасаки


_________________
R-Bom
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Rosenbom
Site Admin

   

Зарегистрирован: 17.11.2014
Сообщения: 178
Откуда: New-Жмэринка на Potomake

СообщениеДобавлено: Чт Май 18, 2017 12:32 pm    Заголовок сообщения: Как Гитлеру тяжелую воду отключили Ответить с цитатой

http://www.maximonline.ru/longreads/get-smart/_article/hitler-norvay/

Как Гитлеру тяжелую воду отключили



Диверсанты

В этой истории есть все элементы первоклассного боевика: угроза уничтожения человечества, тайная операция, большой взрыв и даже Гитлер!

От блокбастера она отличается только тем, что все это — правда! Итак, сага о том, как диверсанты лишили фашистов атомной бомбы.\




Текст: Николай Поликарпов



Завод «Норск Гидро» находился на живописной скале

Девятнадцатого ноября 1942 года погода над захваченной немцами Норвегией была скверная. Дежурный офицер люфтваффе рассчитывал на необременительное дежурство, поскольку низкие тучи,

снегопад и шквальный ветер делали крайне маловероятным появление вражеских бомбардировщиков.

Большая часть дня прошла действительно в полусне.
днако под вечер благостную атмосферу на командном пункте нарушил звонок из службы радиоперехвата:
радисты обнаружили английскую речь в эфире.

Враги панически сообщали открытым текстом: «Попали в метель. Сбились с пути. Началось обледенение».

Немцы засуетились: у них не было на этом направлении радиолокаторов дальнего обнаружения, поэтому им приходилось полагаться лишь на бинокли и звукоулавливатели.



Поднимать истребители в воздух в такую погоду было бессмысленно: они просто не нашли бы в небе цель. Однако по тревоге была активизирована вся наземная патрульная служба, усиленные отряды отправились на прочесывание местности. Их ждал сюрприз.

Эх, залетные!




Ранним вечером этого дня с аэродрома Вик в Шотландии поднялись в воздух два британских тяжелых четырехмоторных бомбардировщика «Галифакс», каждый из которых буксировал по планеру «Хорса». В этих планерах сидели 34 анг­лийских десантника

из состава 1-й воздушно-десантной дивизии, добровольно согласившиеся участвовать в опасной операции «Фрешман».

Ее сценарий был необычен и дерзок:
при подходе к норвежскому побережью планеры должны были отцепиться и бесшумно доставить спецназовцев в окрестности местечка Рьюкан.

Там отважным планеристам предстояло совершить одну из самых значительных диверсий в истории Второй мировой войны.
Однако в тот раз судьба распорядилась иначе.



«Галифакс» буксирует планер. Реконструкция

Тяжелые погодные условия привели к тому, что первый бомбардировщик потерял ориентировку в пространстве. Его пилоты полагали, что все еще летят над морем, а на самом деле уже пересекли линию берега.

Над сушей самолет столкнулся с горой.
Летчики бомбардировщика погибли, но планер успел совершить посадку на снег,
при этом из восемнадцати десантников в живых остались четырнадцать.

Второй «Галифакс», попав в низкую облачность и снежную бурю, запросил разрешения вернуться на базу,

которое и было получено, но при развороте лопнул обледеневший трос, и планер оторвался.

По возвращении в Вик экипаж бомбардировщика мог рассказать немногое:
планер скрылся из виду в тумане, уходя вниз по пологой спирали.

Десантников в Лондоне посчитали погибшими, однако на самом деле и этому планеру удалось приземлиться.

Правда, из находившихся на его борту семнадцати человек уцелели только девять.

Выжившие не бросили раненых товарищей, пытались унести их в горы.

Но карательный отряд вермахта оперативно захватил экипажи обоих планеров.
Раненых умертвили в госпитале в Ставангере, где врач безотлагательно сделал им укол воздуха в вены.

Остальных пленных сразу расстреляли.

Впрочем, по-немецки пунктуальное исполнение приказа Гитлера
расстреливать на месте диверсантов, партизан и саботажников в данном случае сыграло с нацистами злую шутку.


Когда чины государственной тайной полиции — гестапо — узнали о захвате британских солдат,
они немедленно примчались, чтобы допросить их, но было уже поздно.

Немцы так и не узнали, что планировали десантники и зачем им понадобилось
такое количество толовых шашек и детонаторов, найденных среди обломков планеров.





Фашисты высматривают угрозу с неба. Документальная съемка, 1940 год


Если бы не эта оплошность с допросом, судьба послевоенного мира могла бы оказаться совсем иной.

Может статься, мы сегодня поминали бы не жертв атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки,

а испарившихся в пламени рукотворного солнца парижан, лондонцев или даже москвичей.

Тот небольшой норвежский завод компании «Норск Гидро», уничтожить который должны были английские диверсанты, производил «тяжелую воду»
— вещество, необходимое для успешного продвижения немецкой ядерной программы «Урановый проект».

Цель этой суперзасекреченной программы была проста и величественна:
дать Германии атомную бомбу к 1944 году.

Впрочем, несмотря на повышенную секретность, партизаны сил норвежского Сопротивления узнали о планах Гитлера,
сообщили союзникам, и те немедленно начали действовать.

Трагический итог операции «Фрешман» стал лишь эпизодом полномасштабного сражения
за «тяжелую воду», которое немцы в итоге проиграли.


Жидкая смерть "Тяжелая вода"



«Тяжелая вода», как и обычная, не имеет ни вкуса, ни запаха, однако пить ее в чистом виде настоятельно не рекомендуется
(впрочем, в микроскопических количествах она входит в состав любой минералки).

«Тяжелой» воду делает замена стандартного атома водорода на атом дейтерия
— тяжелого изотопа водорода с атомарной массой «2».


В лабораторных условиях для производства одной тонны «тяжелой воды» необходимо переработать около 40 тысяч тонн воды обычной,

потратив при этом 60 млн киловатт-часов электроэнергии.

Кстати, «Норск Гидро» был возможен в Норвегии потому, что там, во-первых, много горных озер,
содержание «тяжелой воды» в которых чуть выше обычного,

а во-вторых, много дешевой энергии, добываемой на гидроэлектростанциях.

Что касается ядерного потенциала «тяжелой воды», то дейтерий в ее составе
поддерживает распад обедненного урана-238
до крайне радиоактивного плутония-239.


Это означает быстрое производство экономичного ядерного топлива. То, чего Гитлеру не хватало для полного конца света.

Операция «Эвакуация»


Британский разведчик Одд Стархейм

Итак, вернемся на год назад.
Фактически операция по взрыву «Норск Гидро» началась декабрьской ночью 1941 года,
когда над Норвегией выпрыгнул с парашютом капитан британского Управления специальных операций (УСО).

Звали его Одд Стархейм, и на земле его ждали друзья из движения Сопротивления.

Причиной зимней прогулки этого джентльмена стала информация, полученная в Лондоне еще в мае 1940 года.

Британских экспертов тогда чрезвычайно обеспокоил тот факт, что в Норвегии немцы
первым делом захватили завод государственного гидроэлектрического управления по производству «тяжелой воды».

Британский экспедиционный корпус еще оборонял Нарвик, а оккупанты уже приказали руководству завода до предела нарастить производство.

В Лондоне было известно, что к тому моменту физики в Германии давно и успешно занимались исследованиями процессов деления атомного ядра,

а в Бельгии немцами была захвачена половина всего мирового запаса урана (1200 тонн).

Для создания «атомного котла» и превращения природного урана в оружейный плутоний-239
фашистам не хватало только замедлителя — этой самой «тяжелой воды».
И они ее получили.

Одду Стархейму предстояло досконально выяснить все подробности, касающиеся завода к северу от Рьюкана.

Сначала ему не повезло:
в Осло Стархейм попал в руки гестапо, когда немцы ворвались ночью в приютивший его дом.

Однако разведчику удалось бежать.

Каждые несколько дней меняя убежище, благо сеть Сопротивления в Норвегии была хорошо развита,
он добрался в Бесплодные горы (плато Хардангервидда), где располагался завод «Норск Гидро».







Здесь ему предписывалось завербовать кого-нибудь из инженерно-технического состава.


Норвежский диверсант Эйнар Скиннорланд

Еще в Лондоне Стархейму была дана агентурная наводка на Эйнара Скиннорланда. Этот инженер отнюдь не сочувствовал пронацистскому правительству Видкуна Квислинга,

хорошо знал технологический процесс и размещение производственных помещений завода,

ому же, будучи уроженцем здешних мест, мог послужить проводником в окрестных горах.

Стархейм должен был каким-то образом ненадолго вывезти норвежца в Лондон,
чтобы с его помощью спланировать диверсию, а затем вернуть его назад.

Вместе с силами Сопротивления была разработана отчаянная операция.

Британец набрал небольшую команду норвежцев и научил их обращаться с огнестрельным оружием.

В разных портах страны свеже­обученные партизаны (Эйнар в их числе) в качестве обычных пассажиров сели на небольшой пароходик «Гальтерзунд»

водоизмещением всего 620 тонн (сегодня двухпалубные речные теплоходы,
урсирующие по Москве-реке и Волге, имеют большее водоизмещение).

Когда на борт поднялся и сам Стархейм, он прошел на мостик
и приказал капитану под дулом пистолета взять курс на Шотландию.


Несмотря на то что кораблик вообще-то совершал каботажное плавание по норвежским фьордам из Кристиансанна в Берген и вовсе не предназначался для путешествий по открытому морю,

большинство норвежских матросов патриотично согласились присоединиться к «пиратам».

Неделю спустя, 17 марта 1942 года, «Гальтерзунд» благополучно подошел к причалу в шотландском Абердине. Эйнар был доставлен на место.




Пароходик «Гальтерзунд», на котором диверсанты бежали из Норвегии в Великобританию

Буквально сразу же норвежский инженер вместе с полковником Вильсоном из УСО и
руководителем организации «Свободная Норвегия» профессором Лейфом Тронстейном взялись за разработку сложнейшей операции по взрыву завода «тяжелой воды» в Рьюкане.

Эйнар за одиннадцать дней прошел специальные тренировки, включавшие, например, прыжки с парашютом.

Пожалуй, это был самый короткий и интенсивный курс подготовки агента за всю историю британского Управления специальных операций.

Спешка объяснялась просто: уже 29 марта инженер спустился с парашютом на ледник в горах недалеко от Рьюкана.

На рабочем месте он отсутствовал менее трех недель, так что сумел объяснить перерыв в работе болезнью.
Немцы ничего не заподозрили.

Героический десант

Вскоре после возвращения Скиннорланда в Лондоне приступили ко второму этапу подготовки диверсии.

18 октября 1942 года четыре норвежских эмигранта, прошедших тренировку в британских специальных школах УСО,

благополучно спрятали спустившие их с небес парашюты на родной земле.

Это была так называемая группа «Ласточка».

Теперь им предстояло добраться от места высадки в районе Веморка к Рьюкану.

Чтобы соблюсти конспирацию, а в некоторых случаях и просто найти дорогу, группе потребовался почти месяц!

Только к 6 ноября «ласточкам» удалось организовать временную базу в заброшенном лыжном домике недалеко от цели.

Тяжелый путь по горам и ледникам заставил расстаться с большей частью продуктов,

чтобы только донести взрывчатку.
Все это время группа питалась лишь сушеным мясом.

Лондон 9 ноября получил условный сигнал: «Три розовых слона». Нелепый позывной означал,
что диверсанты наконец находятся рядом с поселком Рьюкан.



Двое диверсантов из группы «Ласточка» на фоне лыжного домика. Декабрь 1942 года


Целью операции «Фрешман», описанной в начале этой статьи, было доставить им подкрепление.

Однако, как ты уже знаешь, план провалился.

Четверо диверсантов практически без снаряжения и еды поселились посреди ледяной пустыни.

И все-таки они не теряли надежду.
Скиннорланд снабжал их кое-какими продуктами, они охотились на то немногое, что обитало в Бесплодных горах,
— и ждали.



Профессор Йомар Брун


Тем временем в Швецию, а оттуда и в Великобританию бежал главный инженер компании «Норск Гидро Электрик»
— профессор Йомар Брун.



От него английские эксперты получили фотографии цехов, электростанции и складов завода, позволившие построить копию «Норск Гидро» в Великобритании.

На этом макете тренировали новую группу коммандос, которой предстояло решить судьбу битвы за «тяжелую воду».

Только к 16 февраля 1943 года подготовка была завершена, и подразделение из шести человек

высадилось в 45 километрах от лыжного домика, где ожидали «ласточки».

Четыре месяца они там старались выжить и уже находились на грани голодной смерти.

Впрочем, и обмороженное подкрепление, плутавшее по горам девять дней, выглядело ненамного лучше.



Изможденные диверсанты нуждались в отдыхе, но времени терять было нельзя. От Эйнара приходили тревожные вести об отправке партий «тяжелой воды» в Германию.

Операцию решили проводить несмотря даже на увеличившуюся активность немецкой охраны
и прибытие в район завода подразделений войс­к СС.


За 36 часов до начала операции случился неожиданный инцидент.

К лыжному домику вышли две пары влюбленных молодых людей, решивших прогуляться на природе.

Следует признать, прогулка вышла насыщенной:
из занесенной снегом хижины выскочили обмороженные мужики с автоматами
и фактически взяли гулявших в заложники (хотя они, как норвежские патриоты, отнеслись к этому с пониманием).

Дальше последовали напряженные часы финальной подготовки: проверка снаряжения,

облачение в британскую военную форму, чтобы в случае краха отвести подозрение от местных жителей,
и обязательная раздача экстренной капсулы с ядом каждому диверсанту.

Под вечер 26 февраля все было готово.

Алое зимнее солнце на закате осветило величественный горный пейзаж.

Бросив на него прощальный взгляд (что и говорить, половине группы он основательно намозолил глаза),
диверсанты двинулись в сторону завода.



Практика большого взрыва

Около полуночи группа заняла позиции в 500 метрах от забора предприятия.

27 февраля в 3 часа ночи, после смены немецкого караула, началось выдвижение к назначенным целям.

Гидроэлектростанцию и завод прикрывала с одной стороны неприступная отвесная скала,

с другой было глубокое ущелье, по дну которого протекала река.

Временный мост через ущелье длиной 75 метров освещался прожекторами и простреливался из пулеметов.

Нечего и думать было перебраться по нему на другой берег.

Значит, предстояло спуститься в ущелье
и перей­ти вброд ледяную реку.

Это было возможно благодаря падению уровня воды зимой.
Шесть человек входили в группу прикрытия.

В случае обнаружения они должны были обезвредить или хотя бы связать боем немецкую охрану
до выполнения задачи основной группой.

Последняя называлась «группой уничтожения» и состояла из четырех человек: двух свежих десантников и двух норвежских партизан из числа «робинзонов».


В подвал под цехом электролиза, где находилось сердце завода — установка для получения очищенной окиси дейтерия,

можно было попасть либо через сам цех,
либо через запасной вход в подвал,
либо через кабельную шахту.

Оказалось, что немцы усилили охрану:
возле каждой двери стояло теперь по паре часовых, снять которых без шума было невозможно.

Поэтому решили пробираться ползком через узкий кабельный тоннель, таща за собой десятки килограммов взрывчатки.

«Марш-ползок» прошел успешно:

сняв решетку, группа бесшумно появилась в заветном подвале.

Там над книжкой, освещенной скудным светом настольной лампы, идиллически дремал единственный охранник.

В полутьме угадывались контуры лабораторной установки, нагромождение трубопроводов и резервуаров.

После пробуждения сторожа с помощью дула автомата выяснилось, что
он норвежец
и… ничего не имеет против антифашистских диверсий!


Когда заряды были заложены и заработал часовой механизм, все бросились в тоннель,
на прощание напутствовав сторожа:

«Беги отсюда как можно скорее!»

Обратная дорога показалась если не легче, то значительно короче.

Вскоре диверсанты выбрались наверх, где их ожидала группа прикрытия,
так и не сделавшая ни одного выстрела.

До взрыва оставалось двадцать минут,
которые пролетели мгновенно.

Впрочем, подрывники успели удалиться на значительное расстояние. На последней минуте они встали и принялись считать секунды: 57, 58, 59… 60!


Однако грохота не последовало.

Все переглянулись в тревожном ожидании: «Что могло случиться?»

Но тут раздался глухой звук, не сопровождавшийся огнем или дымом.

Затем горы снова накрыла тишина. Был взрыв или нет? Удалась ли операция?

Размышлять об этом не было времени.
За пару недель британские коммандос прошли на лыжах более 400 километ­ров по горам захваченной немцами страны,
добравшись в итоге до нейтральной Швеции.

Четверо норвежских партизан остались в окрестностях завода, чтобы проследить за результатом операции.


Победа


28 февраля из Норвегии в Лондон пришла долгожданная радиограмма: «Операция удалась!»

Установка высокой концентрации и электрооборудование были полностью уничтожены.

Немцы рассвирепели.

Позже Клаус Хелберг вспоминал, что по приказу лично прибывшего в Рьюкан рейхскомиссара Норвегии Йозефа Тербовена
были арестованы десять местных жителей, которых должны были расстрелять,

если рабочие не выдадут «саботажников».

Однако немецкое расследование быстро установило, что здесь действовали не партизаны-самоучки,
а британские асы секретных операций, и на гражданских зло срывать не стали.

Даже через полгода после диверсии немцы так и не смогли восстановить завод для использования его на полную мощность, однако кое-что починить все-таки удалось…


Отплытие груза «тяжелой воды» в Германию.
20 февраля 1944 года





И сразу же после этого 143 американских бомбардировщика В-17 сбросили на завод в общей сложности 711 бомб!

Впрочем, шестьсот из них не попали в малоразмерную цель.

Оставшаяся сотня уничтожила электростанцию и часть трубопроводов, хотя сам завод так и не был разрушен.

Можно было бы провести новую диверсионную операцию, но усиленная немцами система охраны практически не оставляла шансов на успех.

Правда, производство «тяжелой воды» теперь давало немцам считанные литры.

Наработанные к тому времени запасы решено было от греха подальше переправить в Германию.

Однако Сопротивление узнало и об этой операции.

20 февраля 1944 года трое агентов УСО пробрались на борт парома, груженного бочками с 15 тысячами литров «тяжелой воды»
(большая часть запаса, выработанного заводом «Норск Гидро»).

Заложенные агентами мины сработали на середине озера Тиннсе, утопив атомные надежды Гитлера на глубине 400 метров.

Так закончилось великое (хотя и мало кому известное до настоящего момента)
противостояние норвежского Сопротивления и Гитлера, ничуть не уступающее по значимости обороне Севастополя или Курской битве.

Если бы не норвежские диверсанты, ты, вероятно, перелистывал бы сейчас эту страницу четвертым щупальцем,
почесывая третьим вторую голову… Впрочем, не факт, что это не было бы забавно.


Ошибка века



Профессор Вальтер Боте

Немцы могли бы запросто обойтись и без норвежской «тяжелой воды», если бы не историческая ошибка профессора Вальтера Боте.

Еще до начала войны профессор провел серию опытов, которые доказывали, что

обычный графит, в принципе, можно использовать вместо дейтерия.

В январе 1941 года Боте проводит финальную серию опытов, однако на чистейшем графите фирмы «Сименс» он получает совсем плохие результаты, которые рушат всю теорию.

После этого немцы целиком переключают внимание на «тяжелую воду» с повышенным содержанием дейтерия.

Ошибка профессора обнаружилась только в 1944 году, когда новый образец чистого графита дал отличные результаты.

По-видимому, графит «Сименс» в 1941 году просто был загрязнен примесью азота из атмосферного воздуха.

Вот так головотяпство послужило спасению человечества!



_________________
R-Bom


Последний раз редактировалось: Rosenbom (Чт Май 18, 2017 5:06 pm), всего редактировалось 3 раз(а)
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Rosenbom
Site Admin

   

Зарегистрирован: 17.11.2014
Сообщения: 178
Откуда: New-Жмэринка на Potomake

СообщениеДобавлено: Чт Май 18, 2017 12:34 pm    Заголовок сообщения: Дэвид Ирвинг Вирусный флигель Ответить с цитатой


Дэвид Ирвинг
Вирусный флигель

Читать
http://lib.rus.ec/b/203236/read

FB2
Скачать
http://lib.rus.ec/c/36/Irving_Virusnyiy_fligel.203236.fb2.zip

https://cloud.mail.ru/public/Kjmp/pgLA5y3W3



Предисловие

Использование атомной энергии положило начало новой эпохе в истории цивилизации человечества. Оно является одним из главных содержаний происходящей в мире научно-технической революции.


В международных отношениях определились новые элементы политики, а страны стали делиться на ядерные и неядерные. Вопрос о всеобщем и полном разоружении стал самым важным вопросом из всех стоящих перед человечеством.


Будущее развитие многих стран зависит от того, в какой степени у них получат применение ядерные процессы в энергетике. Предполагается, что наиболее индустриально развитые страны к 2000 году до 40—50% электроэнергии будут вырабатывать на атомных электростанциях.
Все это вызывает очень большой интерес не только к тому, что ныне происходит в области использования атомной энергии, но также и к тому, что происходило в те годы, когда эти работы только еще начинались.

Вопросам атомной проблемы, как она называлась три десятилетия тому назад, посвящено много работ
— газетных и журнальных статей, брошюр и книг. Часть из них переведена на русский язык.

Но до последнего времени советским читателям мало было известно о том, что делалось перед войной и особенно в военные годы в Германии.

А это представляет особый интерес, так как опасность появления ядерного оружия в гитлеровской Германии и побудила ученых-физиков, эмигрировавших из Европы и лично видевших весь ужас гитлеровского режима, проявить огромную энергию и настойчивость в организации работ по созданию ядерного оружия в США. В результате их инициативы появилось ядерное оружие.

«Весь 1943 и 1944 год,
— писал впоследствии эмигрировавший в США венгерский физик Лео Сцилард,
— нас преследовал страх, что немцам удастся сделать атомную бомбу раньше, чем мы высадимся в Европе…» [2]

Книга Д. Ирвинга «Вирусный флигель» рассказывает
о том, что делалось в Германии в те годы, в каком состоянии были научно-экспериментальные работы и как шла подготовка к производству ядерного оружия.

На начальном этапе ядерных исследований «почти не было сомнений в способности Германии изготовить урановую бомбу.

Хотя эта страна и изгнала многих лучших своих ученых,
она располагала многими другими, которые, подобно

Гейзенбергу, Виртцу, Гану, не пожелали покинуть ее»,
— пишет Д. Ирвинг (стр. 121[3]).

Далее он говорит о том, что «в 1941 и в 1942 годах считалось, что они (немцы — В. Е.) значительно обошли нас,
и не дать им первым применить атомное оружие являлось вопросом жизни» (стр. 126).

Изучение американскими учеными А. Вейнбергом и Л. Нордхеймом захваченных немецких отчетов
о научных исследованиях привело их к заключению, что

«урановые исследования в Германии не только шли в правильном направлении,
но и само мышление немецких ученых и их разработки были удивительно сходны с американскими.


Оставалось лишь удивляться, что столь небольшая и изолированная от всех группа ученых достигла столь многого в столь неблагоприятных условиях» (стр. 349).

Альвин Вейнберг и Лотер Нордхейм сообщают, что немцам были известны многие важные константы и технические детали, необходимые как для сооружения атомного реактора,
так и для разделения изотопов урана.

Они, например, утверждают, что немцам были известны оптимальные размеры тяжеловодного уранового реактора,

ссылаясь при этом на проведенные немецкими учеными Боте и Фюнфером
еще в 1943 году эксперименты, результаты которых были аналогичны полученным американцами в августе 1943 года расчетным путем,
т. е. в то же самое время.

«Американские специалисты, — пишет Ирвинг, — коснулись и столь часто встречающихся в немецких документах данных о необходимом для создания критического котла
количестве тяжелой воды;

они отметили, что немцы весьма точно указывали это количество.
Что же касается качества металлического урана (это очень важно), то в Германии чистота этого продукта была почти такой же, как и в Америке» (стр. 348).

«В области разделения изотопов урана немецкие ученые… разработали несколько методов обогащения природного урана» (стр. 348), проявив много изобретательности.

Гейзенберг впоследствии вспоминал:

«…в сентябре 1941 г. мы увидели открывшийся перед нами путь, он вел нас к атомной бомбе».

Так что же в конце концов явилось причиной того, что Германии все же не удалось создать свое ядерное оружие, хотя она значительно раньше американцев получила все основные ядерные константы?
Что же помешало этому?



На этот вопрос автор книги Д. Ирвинг дает следующий ответ:

«Неудачу Германии в деле создания атомной бомбы и атомного реактора часто объясняют слабостью ее промышленности в сравнении с американской.

Но, как мы теперь можем видеть, дело заключалось не в слабости немецкой промышленности.

Она-то обеспечила физиков необходимым количеством металлического урана.

Дело в том, что немецкие ученые не сумели правильно использовать его.

И, следовательно, списывать неудачу на счет низкого промышленного потенциала Германии нет оснований.

Виною по существу оказался невысокий научный потенциал, слабость ученых третьего рейха» (стр. 104).

Но этот вывод противоречит тому, о чем он сам говорит в целом ряде мест книги.

Если не неспособность немецких ученых решить подобную задачу, что же тогда было причиной?
Нежелание или невозможность создать то, что они знали как создать?

Видимо, действовала не одна причина, а несколько. Постараемся рассмотреть все возможные причины неудачи.

Во-первых,
имеется ряд свидетельств о том, что многие немецкие ученые не хотели дать в руки Гитлера атомную бомбу
и «нравственная дилемма» тревожила их.

На это есть указание и в книге Ирвинга.

«В конце октября Гейзенберг решил посетить Нильса Бора.
Ему хотелось узнать отношение великого датского физика к моральному аспекту ядерных разработок».

«…Кардинал немецкой теоретической физики ездил к Папе за отпущением грехов»,
— так не без язвительности впоследствии характеризовал эту поездку профессор Йенсен» (стр. 127).


«Гейзенберг спросил Бора, имеет ли физик моральное право работать в военное время над созданием атомной бомбы.

Бор ответил вопросом на вопрос:
поскольку Гейзенберг заинтересовался этим, то не означает ли его вопрос,
что он не сомневается в практической возможности использовать в военных целях расщепление атома.

Гейзенберг мрачно отметил, что теперь он убедился в этом» (стр. 127).

В письме к ученому Бете
Гейзенберг сообщил о позиции оставшихся в Германии физиков:

«Германские физики не имели желания делать атомные бомбы и были рады тому, что внешние обстоятельства
избавили их от необходимости принять решение…» (
стр. 342).

Под внешними обстоятельствами Гейзенберг понимал «гигантские технические усилия»,
которые необходимо было приложить для практической реализации атомного проекта.

Исследования в Германии, по свидетельству Гейзенберга, «никогда не заходили столь далеко, чтобы потребовалось принимать окончательное решение об атомной бомбе» (стр. 342).

Почему они «не заходили далеко» и почему не принималось решение об атомной бомбе?

Невольно возникает вопрос: что же побуждало ученых Германии проводить исследования, если они уходили от принятия решения по атомному оружию?

На этот вопрос в книге имеется ответ, высказанный рядом ученых — участников
«уранового проекта»,
как он назывался в Германии.

«Причины, по которым ученые вообще соглашались участвовать в атомном проекте, сильно отличались от мотивов, побудивших их заокеанских коллег взяться за аналогичные работы.

Разумеется, сказывалось и присущее каждому ученому… желание работать на переднем крае науки,
но немалую роль играли и «предвходящие» обстоятельства» (стр. 63).

Профессор Маттаух, например, утверждал, что это участие давало возможность избавить молодых физиков от призыва в армию.

Профессор Лауэ, подтверждая слова Маттауха, также считал важнейшей задачей тех лет спасти молодых физиков от фронта.

По словам профессора Вайцзеккера,
который сам тогда был еще молод, он вынужден был подписать контракт с военным министерством в 1939 году
лишь потому, что все остальные исследовательские работы не спасали его от службы в армии.

Профессор Герлах, один из основных руководителей урановых исследований,
споминает:

однажды начальник личного секретариата Геринга спросил у него, «позволят ли проводимые урановые исследования хоть когда-нибудь создать атомную взрывчатку.

Герлах доверительно ответил, что этого не случится.

Тогда оторопевший секретарь попытался выяснить, для чего же в таком случае ведутся исследования.

Герлах ответил, что рейх должен выиграть не только войну, но и следующий за нею мир;

если Германия пренебрежет исследованиями в такой жизненно важной области, как атомная энергия,
другие страны быстро опередят ее и
тогда Германия проиграет мир» (стр. 307).


Герлах, очевидно, свою миссию видел прежде всего в спасении «немецкой физики от печальной участи,

ожидавшей ее в случае гибели ведущих ученых и педагогов на полях войны» (стр. 344).

Самым примечательным «в эпоху правления Герлаха явилось то, что, несмотря на войну,
основные усилия ученых сосредоточились не на военной тематике, а на исследованиях, не имевших к ней прямого отношения,
— пишет Ирвинг.

— Так, Герлах позаботился об обеспечении аппаратурой и оборудованием исследовательских групп в Гёттингене и Берлин-Далеме.
Обе они занимались чисто физическими исследованиями» (стр. 270).

Еще задолго до вступления Герлаха в должность германское правительство бросило лозунг:
«Немецкая наука — для войны!».

Однако профессор Герлах все фонды и привилегии, выхлопотанные для уранового проекта,
стремился обратить на дальнейшее развитие науки.

Он читал правительственный лозунг как бы наоборот: «Война — для немецкой науки» (стр. 271).

Ирвинг пишет о том, что «упор во всех работах неизменно делался на теорию, а не на практику» (стр. 341)

и «в немецких научных кругах нередко шли на хитрость и, пользуясь некомпетентностью ответственных руководителей, добивались возможности проводить научные исследования,
которые выдавались за исследования военного характера, но которые зачастую не могли оказать в войне ни малейшей помощи» (стр. 345).

На отношениях европейских ученых, эмигрировавших из гитлеровской Германии, и многих из немецких ученых третьего рейха ярко прослеживается,

какое важное значение имеют цели, во имя которых решается трудная проблема.

Многие из ученых, работавших над урановым проектом, не сочувствовали Гитлеру и не хотели его победы.

Приятель Герлаха профессор Розбауд, услышав в последние дни войны об успехах экспериментов на атомном реакторе, воскликнул:
«Слава богу, это случилось слишком поздно!» (стр. 319).

Работы над урановым проектом начались тогда, когда Германия лихорадочно готовилась ко второй мировой войне

и военные не были убеждены в необходимости ядерных исследований.

Начальнику исследовательского бюро при департаменте армейского вооружения в военном министерстве Дибнеру многие говорили;

«Ничего не выйдет из вашей ядерной физики!».
А его начальник Шуман, состоявший одновременно военным советником при Кейтеле, не раз кричал:

«Когда же вы, наконец, прекратите свои атомные бредни?!» (стр. 51).

Ученые жили в атмосфере страха и взаимного недоверия.
Самым главным их стремлением было уберечь себя от возможных провокаций, так как в каждом институте среди сотрудников находились тайные агенты и осведомители.

Немецкие ученые боялись требовать больших капиталовложений, не желая брать на себя ответственность.

Тем более, что действовавшие в то время приказы фюрера «полностью исключали любые возможности сосредоточить на производстве атомной бомбы необходимые гигантские ресурсы» (стр. 146).

«Они чересчур осторожно докладывали руководителям о возможности создания атомной бомбы» (стр. 341).


Профессор Шуман и профессор Эзау «отговаривали всех, кто хотел привлечь к атомной бомбе внимание высших властей.

Оба боялись одного — получить приказ изготовить такую бомбу, ибо прекрасно знали, что ждет их в случае неудачи» (стр. 342).

Ирвинг рассказывает об интригах, карьеризме, желании выдвинуться, организационных неурядицах, которые были чрезвычайно развиты в третьем рейхе,
что также существенным образом тормозило организацию научных исследований.

И все-таки не одни эти препятствия были «главной причиной медленного разворачивания работ по атомному проекту.

Куда больше помех научной работе, — пишет Ирвинг, — создавали сами власти, их отношение к науке вообще.

Уже с самых первых дней войны немецкая экономика была всецело поставлена на удовлетворение непосредственных нужд блицкрига.

Головокружение от первых военных успехов привело немцев к выводу о полном превосходстве их военной техники,
и в те дни вряд ли кому приходила в голову мысль о необходимости ее совершенствования,

о проведении новых научно-исследовательских работ, направленных на создание более совершенного оружия» (стр. 96).

Описывая состояние работ по сооружению атомного реактора, Ирвинг говорит о том, как близки были немецкие ученые к завершению работ.

«Правда, расчеты Гейзенберга и Дёппеля все еще оставались весьма приблизительными,
но и они показывали, что,

окажись в их распоряжении пять тонн тяжелой воды и
десять тонн сплавленного металлического урана,

им наверняка удалось бы первыми в мире создать действующий атомный реактор.


Производство урановых слитков уже началось, 28 мая «Дегусса» отправила на завод № 1 первую тонну урана для изготовления слитков» (стр. 144).

«…Гейзенберг мчался в Берлин на секретное совещание, где должна была определиться судьба уранового проекта.

4 июня немецким атомщикам предстояло встретиться со Шпеером и его ближайшими помощниками по министерству снабжения.

Дело в том, что еще в апреле Геринг издал постановление, категорически запрещавшее проведние всех научно-исследовательских работ,
результаты которых не сулят немедленного эффекта
и смогут быть использованы только после войны.

Этим же постановлением право принимать решения относительно судьбы той или иной научно-исследовательской работы предоставлялось только одному человеку
— Шпееру» (стр. 144).

Чтобы читатель яснее представлял себе атмосферу, в которой происходило совещание,
стоит напомнить, что именно с апреля 1942 года королевская авиация (английская)
начала свои рейды на города Германии:
Любек, Росток, Кёльн уже были превращены в развалины, а

Кёльн стал первым городом, который бомбила одновременно тысяча самолетов.

Получив на совещании слово,
Гейзенберг
без обиняков заговорил о военном применении атомной энергии и объяснил, каким образом можно изготовить атомную бомбу.


Последнее оказалось новостью для большинства присутствующих.
Интерес военных к взрывчатому веществу нового типа ярко демонстрирует высказывание фельдмаршала Мильха через несколько дней после совещания:

«Заключите с нашими специалистами по взрывчатым веществам контракт
— скажите им, чтобы они разработали взрывчатку, которая сильнее всех других взрывчатых веществ!

Мы обязаны найти средства, чтобы отомстить за Росток и Кёльн, и, когда мы начнем атаковать,
мы должны заранее знать, что это есть единственный удар, который разрушает города» (стр. 145).

Вечером после закрытия совещания Гейзенберг, случайно очутившись рядом с фельдмаршалом Мильхом,
улучив минутку, спросил его,
что сулит немцам исход войны?


Мильх ответил по-военному прямо;
«Если немцы проиграют, всем им лучше будет принять стрихнин».

Тот же самый вопрос Гейзенберг задал Шпееру, когда показывал ему научные установки Физического института.

Министр повернулся лицом к физику и, не сказав ни слова, посмотрел на него долгим, как будто ничего не выражающим взглядом.

Этот взгляд и молчание были красноречивее всех слов.

23 июня Альберт Шпеер докладывал Гитлеру о делах.
В числе прочих он затронул и атомный проект.

В длинном перечне вопросов проект значился под шестнадцатым номером.

Все, что счел нужным записать по этому поводу Шпеер, исчерпывалось одной фразой:
«Коротко доложил фюреру о совещании по поводу расщепления атомов и об оказанном содействии».

Позже Гейзенберг утверждал, что весной 1942 года у них не было морального права рекомендовать правительству отрядить на атомные работы 120 тысяч человек.

Военные же руководители, опьяненные успехами в первый год войны в Европе,
«вовсе не были убеждены в необходимости именно теперь начинать ядерные исследования» (стр. 51).

Конечно, далеко не все ученые занимали по отношению к ядерному оружию такую позицию, как профессора Гейзенберг, Ган, Герлах.

Были и другие, которые на «урановом проекте» хотели сделать себе карьеру.
И они, вероятно, используя теоретические и экспериментальные работы других,
смогли бы завершить или во всяком случае значительно продвинуть их,
если бы этому не мешали другие обстоятельства, на которые также указывает автор книги.


Из книги Д. Ирвинга «Вирусный флигель» отчетливо явствует, какой размах приняли в Германии работы в области атомной энергии — работы, имеющие целью использовать ее для военных нужд.

Ирвинг пишет:
«Эти два человека, Дибнер и Эзау, каждый по-своему,

убедили военных в необходимости атомных исследований.

И когда разразилась война, только Германия, только она одна, имела военное учреждение,
целиком занятое изучением использования атомной энергии в военных целях» (стр. 52).

Следует иметь в виду, что среди нацистского руководства Германии постоянно шла борьба за власть и положение в стране.

Геринг, ответственный за эти работы, «назначая руководить атомным проектом физика,
а не администратора, прежде всего желал, чтобы никто не мог воспользоваться этим проектом для укрепления собственного положения

и получения личных преимуществ и благ» (стр. 345).

Ученые академического склада, не связанные в прошлом с промышленностью,
они не обладали необходимой практической хваткой,

решительностью и не могли оценить ни трудностей, ни необходимых средств для решения проблемы.

На вопрос министра снабжения Шпеера, сколько потребуется денег, чтобы ускорить исследования,

профессор Вайцзеккер назвал сумму в сорок тысяч марок.

«Это была столь жалкая сумма, — вспоминал впоследствии фельдмаршал Мильх,
— что мы переглянулись со Шпеером и даже покачали головами, поняв, сколь наивны и неискушенны эти люди» (стр. 341).

Ирвинг придает существенное значение

ошибке, совершенной профессором Боте при определении длины диффузии тепловых нейтронов в графите:
он называет ее «роковой ошибкой».


Эта ошибка привела к тому, что немецкие ученые забраковали графит как замедлитель
и им пришлось делать ставку на тяжелую воду.

Отсюда и возникла борьба за доставку тяжелой воды из Норвегии, с единственного в то время завода в мире,
производившего тяжелую воду.

Ирвинг красочно описывает героическую борьбу норвежских патриотов за то, чтобы не допустить поступления тяжелой воды в Германию.

«Ошибка» Боте вызывает большое недоумение.

Константа была уже ранее определена и определена правильно.

Почему же никто не усомнился в ошибке Боте и не постарался проверить результаты его эксперимента, тем более, что сам эксперимент не являлся слишком сложным?

Это лишнее свидетельство «не неумения» ставить эксперименты, а «нежелания» искать решения проблемы.

Ученые Германии действительно не хотели прилагать усилий к тому, чтобы дать в руки Гитлера ядерное оружие. Это подтверждает и та позиция, которую многие из них заняли в вопросах ядерного вооружения уже значительно позже — после крушения третьего рейха.
В апреле 1957 года восемнадцать западногерманских ученых, занимавших значительные научные посты в ФРГ, выступили в печати с декларацией против планов атомного вооружения бундесвера. В заявлении они говорили о том, что планы атомного вооружения бундесвера наполняют подписавших декларацию ученых-атомников «глубокой тревогой». Они считают, что необходимо добровольно «отказаться от обладания атомным оружием любого рода».
Они заявили о том, что ни один из подписавших заявление не будет участвовать ни в производстве, ни в испытании ядерного оружия.
Среди подписавших эту декларацию был Отто Ган, а также многие из тех, кто участвовал в работах над «урановым проектом» в гитлеровской Германии, в том числе Гейзенберг, занимавший в 1957 году пост директора физического института Макса Планка в Гёттингене, Лауэ — директор института Ф. Габера, Маттаух — директор института химии Макса Планка в Майнце; Вайцзеккер и Виртц, бывшие в 1957 году профессорами университета в Гёттингене.
Уже позже Вайцзеккер примкнул к Пагуошскому движению ученых за предотвращение атомной войны и стал принимать участие в международных встречах ученых, участвующих в этом движении.
Через год после появления декларации восемнадцати ученых с призывом предпринять действия против атомного вооружения Западной Германии выступили еще сорок четыре западногерманских профессора. Они обращали внимание на то, что ФРГ втягивается в систему ракетного вооружения и превращается в склад ядерного оружия и что у миллионов немцев это вызывает глубокую озабоченность и тревогу. Для этой тревоги имеются очень серьезные причины, так как нынешние руководители Западной Германии уделяют значительное внимание созданию самого современного ракетно-ядерного оружия. Они хотят силой этого оружия изменить сложившиеся после второй мировой войны границы, о чем ясно говорилось в «меморандуме» Главного штаба бундесвера осенью 1961 года. В этом меморандуме сказано:
«Без того, чтобы владеть атомной бомбой, нечего и думать о том, что Германия сможет быть восстановлена в своих исторических и национальных границах».
Встревоженные профессора поэтому и призывали к созданию в центре Европы безъядерной зоны.
…Но все же не позиции ученых и не ошибки, совершенные ими, явились причиной того, что в гитлеровской Германии не было создано ядерное оружие. Решающим было то, что гитлеровское руководство не оценило значение его и не приняло надлежащие меры к тому, чтобы организовать на должном уровне эти работы.
Сама государственная система, созданная Гитлером, была помехой в решении таких задач, где требуется мобилизация всех сил страны — и материальных, и духовных.
Если бы даже все научные вопросы были германскими учеными решены, добиться успеха в такой сложной области, как производство ядерного оружия, они не смогли бы. В этом производстве концентрируются многогранные трудности — и научные, и инженерно-производственные. Необходима была мобилизация огромных материальных ресурсов страны.
Англия во время войны также не могла создать своего ядерного оружия. Главной причиной было отсутствие возможностей выделить необходимое количество средств и материалов, которые исчислялись в огромных количествах, о чем ярко свидетельствует американский опыт.
В наше время, когда все параметры, необходимые для организации технологических процессов производства плутония и урана-235, известны и нет необходимости производить поисковые работы и ставить сложные эксперименты, ибо все нужные научно-технические сведения широко освещены в печати, организация производства ядерного оружия не представляет невероятных трудностей, которые возникали перед теми, кто первым начинал эти работы.
Книга Ирвинга представляет особый интерес также и потому, что в связи с договором о нераспространении ядерного оружия к вопросу о возможности появления новых ядерных стран привлечено внимание мировой общественности. Поэтому книга «Вирусный флигель», излагая историю атомных исследований в Германии, помогает, в частности, правильно оценить значение этого договора и понять, почему так необходим международный контроль за работами также и в области мирного использования атомной энергии.
В те годы фашистская Германия не сумела создать ядерное оружие. Но с невероятным упорством за решение этой задачи взялись те, кто ныне руководит судьбой немецкого народа, населяющего территорию Федеративной Республики Германии. Многие из тех, кто руководил созданием ядерного оружия при Гитлере, еще живы и принимают участие в работах по ядерной физике, занимаясь организацией производств, необходимых для военной атомной промышленности. Живы еще и занимают высокие командные посты в армии и правительстве те, кто тогда не оценил мощи ядерного оружия и не принял необходимых мер к тому, чтобы наладить его производство. Вот почему так обеспокоена общественность многих стран Европы тем обстоятельством, что правительство ФРГ уклоняется от подписания Договора о нераспространении ядерного оружия. Вот почему необходимо использовать все средства воздействия, чтобы подпись ФРГ под этим Договором была. Этого требует безопасность народов Европы.
Книга «Вирусный флигель» представляет интерес для всех, кому не безразличны международные проблемы и особенно вопросы борьбы за мир и за разоружение. В ней собрано много полезных сведений о той борьбе, которая шла в Германии на путях овладения ядерной энергией и об атмосфере, царившей в те годы в стране.
…Не со всеми положениями и объяснениями, изложенными в книге Д. Ирвинга, можно согласиться, но вместе с тем она дает интересные сведения об истории атомных исследований, проводившихся в те годы в Германии, и событиях, представляющих не только исторический интерес. Эта книга напоминает всем, нам о необходимости внимательно следить за развитием атомных работ в Западной Германии и вообще работ по созданию новых типов вооружения, в том числе химико-бактериологического оружия.
Деятельность западногерманских реваншистов может привести мир к еще большей катастрофе, чем та, которую народы Европы пережили во время второй мировой войны.

Профессор В. ЕМЕЛЬЯНОВ

Зимнее солнцестояние
1
Пожалуй, историю немецких ядерных исследований лучше всего начать с конца. Ибо исследования эти носили на себе яркий отпечаток личностей ее основных действующих лиц, а их характеры никогда не проявлялись столь ярко и отчетливо, как в часы, последовавшие сразу же за событиями 6 августа 1945 года.
Вечером этого дня в первых строках последних известий, зачитанных бесстрастным голосом диктора Би-би-си, сообщалось, что примерно часом ранее на Хиросиму была сброшена атомная бомба. Бюллетень новостей, переданный в 18 часов, давал кое-какие подробности: взрывная сила бомбы была эквивалентна силе двух тысяч десятитонных бомб — самых больших бомб, сбрасывавшихся королевской авиацией на Германию; кроме того, указывалось, что президент Трумэн впервые открыто сказал о лихорадочных, но безуспешных попытках немцев разработать методы использования энергии атома.
В те дни в Англии, в Фарм-Холе, сельском доме под Хантингтоном, томился человек, чьи работы открыли путь к созданию атомной бомбы. Это был Отто Ган — первооткрыватель расщепления ядер урана. Вместе с ним в том же доме пребывали девять других его соотечественников. Первым услышал новость страж немецких ученых майор британской армии Риттнер. Он немедленно вызвал к себе Гана и буквально сразил ученого, рассказав о слышанном. Ган, пожилой и уважаемый всеми человек, был потрясен, он почувствовал себя лично ответственным в смерти тысяч человек. Он сказал Риттнеру, что шестью годами ранее, когда впервые понял, какие возможности таятся в сделанном открытии, им овладели страшные предчувствия, но в глубине души он все-таки надеялся на лучшее. Ган очень волновался, и, чтобы успокоить и поддержать Гана, Риттнер дал ему выпить почти неразведенного виски. И оба они стали с нетерпением ожидать повторения новостей в 19 часов. Остальные пленники уже собрались к ужину. Ничего не подозревая, они дожидались Гана. Он, однако, запаздывал. В конце концов доктор Карл Виртц отправился за Ганом. Он подоспел в кабинет Риттнера как раз к началу вечерней передачи. Прослушав новости вместе с Ганом и Риттнером, Виртц бросился в столовую и буквально огорошил собравшихся. За столом воцарилось тяжелое молчание.
А потом заговорили все сразу. Надо сказать, что все разговоры немецких физиков подслушивались с помощью потайных микрофонов офицерами британской разведки. В этот раз они с удовлетворением отметили: даже самые видные немецкие физики не догадывались о существовании атомной бомбы и, более того, были уверены, что такой бомбы не существует. Профессор Вернер Гейзенберг — нобелевский лауреат, один из самых прославленных физиков-теоретиков — не поверил ни единому слову сообщения и называл его блефом. Он страстно оспаривал самое возможность создания атомной бомбы. По его мнению, американцы поступили так же, как поступали и наци, присвоив столь претенциозное название новоизобретенному взрывчатому веществу обычного типа. Даже факт работы над бомбой казался Гейзенбергу весьма сомнительным. Ведь сам доктор Гоудсмит — коллега и хороший знакомый — уверял, что американцы не вели атомных разработок. Гейзенберг хорошо помнил свой разговор с Гоудсмитом. Да и как забыть его, если он состоялся в мае, когда Гоудсмит взял Гейзенберга в плен. В тот же день Гейзенберг несколько раз довольно прозрачно намекал о своей готовности оказать помощь американским физикам, но Гоудсмит ни словом, ни жестом не показал, насколько смешно и неуместно такое предложение. А разве не о том же говорил и другой факт? В апреле, когда американцы разыскивали последнюю еще не захваченную лабораторию с урановым котлом, они уверяли Вайцзеккера, Виртца и других ученых, что запасы урана и тяжелой воды будут немедленно возвращены, как только немецкие физики сумеют вновь приступить к своим исследованиям. Разве стали бы они давать такое обещание, если бы знали хоть что-нибудь о самой возможности создания бомбы? (Разумеется, в августе 1945 года Гейзенберг не мог знать об истинном намерении американцев: перехватить запасы урана, тяжелой воды и самое лабораторию, находившуюся во французской зоне оккупации, с тем чтобы ничего не попало в руки профессора Жолио.)
Вот почему даже первое сообщение о взрыве атомной бомбы не поколебало уверенности Гейзенберга в правдивости слов Гоудсмита. Вот почему он считал сообщение блефом.
Ган, к этому времени уже возвратившийся от Риттнера, внимательно слушал Гейзенберга.
Хотелось бы быть уверенным в правоте Гейзенберга, — сказал он.— Ведь если бы они сделали бомбу, это означало бы, что атомный котел у них работает уже в течение долгого времени.
Гану хотелось хоть как-то скрыть свое потрясение, свою растерянность, и он не без злого удовлетворения сказал Гейзенбергу:
Но если все-таки американцы создали урановую бомбу, вам придется признать себя вторым! Бедный старина Гейзенберг!
Гейзенберг резко спросил:
Разве, сообщая об этой «атомной» бомбе, они употребили слово уран?
Нет, — ответил Ган.
Тогда она никакого отношения не имеет к атомам! — сказал Гейзенберг.
Как бы то ни было, вы все равно второй, Гейзенберг, и вам остается лишь укладывать ваши чемоданы, — не сдавался Ган.
Но Гейзенберг продолжал настаивать, что в бомбе было применено новое взрывчатое вещество химического типа, содержащее, быть может, атомарный кислород или водород. Казалось, он был готов поверить чему угодно, но только не тому, что Гоудсмит намеренно обманул его. И он, наверное, продолжал бы спорить с Ганом, но профессор Пауль Хартек, гамбургский физико-химик, всегда отличавшийся реалистическим взглядом на вещи, мягко напомнил спорившим о сообщении, совершенно ясно говорившем о бомбе, взрывная сила которой равна взрывной силе двадцати тысяч тонн тринитротолуола.
Один из молодых физиков, работавших у Гейзенберга, стараясь не обидеть своего наставника, спросил, как понимает он слова «двадцать тысяч тонн тринитротолуола». Гейзенберг сбавил тон, но все еще не мог поверить, что союзники действительно создали атомную бомбу. Профессор Герлах и легендарный Макс Лауэ предложили самое естественное: подождать до девяти вечера, когда будет передан основной выпуск последних известий.
И все же дискуссия продолжалась, но теперь ее участники обсуждали возможные технические решения. Доктор Коршинг и доктор Виртц, работавшие над выделением урана-235 методом диффузии, доказывали, что именно этот метод и был использован американцами при создании бомбы. С ними соглашался и доктор Багге, еще один специалист в области разделения изотопов, содержавшийся в Фарм-Холе.
Доктор Виртц внезапно сказал:
— Я рад, что у нас не оказалось бомбы. Вайцзеккер согласился с ним:
Теперь, когда она есть у американцев, мне кажется, над ними нависла смертельная угроза. Я думаю, это было безумием.
Гейзенберг, сидевший напротив Виртца, возразил:
Вряд ли стоит утверждать такое. С равным основанием можно считать, что это самый короткий путь к окончанию войны…
Только это меня и утешает…— сказал Ган и, немного помолчав, добавил: — И все-таки, хотелось бы верить Гейзенбергу. Как было бы хорошо, если бы все и вправду оказалось блефом!
Ровно в девять все собрались в гостиной у радиоприемника.
Передаем новости, — начал диктор. — Их главной темой является потрясающее достижение союзных ученых — изготовление атомной бомбы. Одна из них была сброшена на японскую военную базу…— Затем последовали подробности: — Наблюдатели на разведывательных самолетах, пролетевших над целью через несколько часов после взрыва, не смогли ничего увидеть. Город, в котором насчитывалось более трехсот тысяч жителей, закрыт гигантским облаком дыма и пыли… Союзники израсходовали на работы более пятисот миллионов фунтов; на строительстве заводов в Америке было занято более ста двадцати пяти тысяч человек, шестьдесят пять тысяч рабочих трудится на них сейчас. Лишь очень немногие знали, что производят эти заводы. Людям приходилось видеть огромные количества поступающих материалов, но никто и никогда не замечал, чтобы с заводов что-нибудь вывозилось, так как объем взрывчатого вещества очень мал…
И вот последовало самое важное для тех, кто сидел у приемника в Фарм-Холе: военный министр США заявил — при изготовлении бомбы использовался уран.
«Отношения в нашем узком кругу стали очень напряженными», — писал в своем дневнике Герлах, пытаясь передать впечатление о тяжелой и нервной обстановке вечером 6 августа 1945 года. И действительно, немецкие ученые испытывали смешанные чувства ужаса, разочарования, досады, взаимного недоверия. Они не могли свыкнуться с мыслью, что командэр Уэлш из Интеллидженс сервис, простоватый любитель всевозможных золотых нашивок и шевронов — «золотой павлин», как они в шутку звали его, и Гоудсмит намеренно обманули их. Эрих Багге возмущенно воскликнул: «Гоудсмит водил всех нас за нос!» Но это не было его единственным чувством, в дневнике он записал: «…они сбросили бомбу на Японию. Они говорят, что и через несколько часов ничего нельзя было разглядеть сквозь тучу пыли и дыма. Толкуют о трехстах тысячах убитых. Бедный старый профессор Ган!»
И хотя все они работали над одним и тем же, последние слова были написаны не случайно. Ган уже рассказывал коллегам о чувствах, испытанных им, когда он впервые представил себе все устрашающие последствия расщепления урана. В течение некоторого времени он носился с планом, по которому весь уран надлежало сбросить в море и тем самым предотвратить катастрофу. Но в то же время он понимал всю нелепость такого плана. Разве кто-нибудь, и в первую очередь он сам, взял бы на себя право лишить человечество огромных выгод, которые сулило расщепление атома? Однако случилось именно то, чего больше всего опасался Ган, — над миром нависла смертельная атомная угроза; американцы и англичане — Чедвик, Симон, Линдеман (впоследствии лорд Черуэлл) и многие другие — создали в Америке гигантские заводы и без тени сомнений начали производство чистого урана-235.
Теперь, после сообщения Би-би-си, немецким ученым стало совершенно понятно, почему с первых дней крушения Германии их держат взаперти. Но это не остановило споров. В тот день они продолжались допоздна.
Коршинг, рассуждая о проведенной американцами работе, сказал, что им, должно быть, удалось в невиданных до того масштабах осуществить взаимное сотрудничество. И сравнив с тем, как это происходило в Германии, он высказал мысль, задевшую почти всех:
Такое сотрудничество было бы немыслимо в Германии. Каждый из нас старался бы доказать, что работа другого не имеет никакого значения.
С Коршингом немедленно заспорил Вайцзеккер:
Дело вовсе не в том! По-моему, главная причина совершенно иная: ни один физик не хотел делать бомбу по принципиальным соображениям, если бы все мы желали Германии победы, мы бы справились.
Эти слова возмутили Багге:
Фон Вайцзеккер говорит абсурд! Я не верю ему, когда он утверждает, что не желал добиться успеха. Но даже если он и сказал правду, она касается только его одного, но не остальных!
Итак, в первые же часы после взрыва атомной бомбы немецкие ученые назвали три различные причины, объясняющие, по их мнению, почему в Германии не были созданы ни атомная бомба, ни атомный реактор. Какая из этих причин верна, или, может быть, все они сыграли свою роль? История, рассказанная в этой книге, в конечном итоге позволит читателю сделать выводы, а сейчас стоит привести еще два небольших факта и рассказать, чем закончился вечер в Фарм-Холе.
Вот дневниковая запись, сделанная одним из немецких физиков через несколько дней после спора.
«Работы по разделению изотопов нам неизменно и изо всех сил приходилось отстаивать от насмешек и даже от прямого противодействия. Сколько помех делу создавала внутренняя оппозиция лучших ученых! Даже такие люди, как М…, Е…, П… и В…, либо не понимали существа, либо не желали пошевелить и мизинцем, чтобы помочь развитию работ по выделению чистого урана-235. И этого оказалось вполне достаточно!»
А вот еще один факт: профессор Герлах, которого в начале 1944 года рейхсмаршал Геринг сделал своим полномочным представителем по ядерной физике, чрезвычайно болезненно переживал поражение Германии.
Споры прекратились лишь во втором часу ночи. Отправляясь спать, профессор Лауэ задумчиво сказал Багге:
Когда я был мальчиком, я мечтал совершить что-либо в физике и стать свидетелем исторических событий. И вот я делал физику и видел, как мир делает историю. И я смогу повторить это в свой смертный час.
А ночью он постучался к Багге:
Надо что-то сделать. Я ужасно беспокоюсь за Отто, известия сразили его, и я опасаюсь худшего…
Они открыли дверь в спальню Гана, чтобы присмотреть за ним. И только после того, как Ган уснул, разошлись по своим комнатам.
2
Как известно, процесс получения атомной энергии возможен благодаря существованию в природе тяжелых и неустойчивых ядер, подобных ядрам урана и тория. Однако, по меткому замечанию сэра Джорджа Томсона, возможность эта существует лишь благодаря одному удивительному свойству, одной странности, на которые так щедра природа. И в самом деле, хотя атомы урана и тория неустойчивы принципиально, им тем не менее суждено было сохраниться с момента зарождения солнечной системы, то есть в течение пяти миллиардов лет. Будь они чуточку менее устойчивыми, Ферми, Гану, Штрассману и самому Томсону не с чем было бы работать. Будь они чуточку более устойчивыми, расщепление ядра оказалось бы вообще невозможным.
Явления природы часто носят парадоксальный характер, а потому и история их открытий обычно являет собой причудливую вязь совпадений и случайностей. Именно такова история исследований расщепления урана — протянувшаяся на целых четыре года цепь ошибок, заблуждений и неверных гипотез, первым звеном в которой явились римские работы Ферми, еще в начале тридцатых годов предложившего получать искусственные радиоактивные изотопы наиболее тяжелых элементов, бомбардируя эти элементы нейтронами, открытыми незадолго до того Чедвиком.
Нейтроны — массивные ядерные частицы. Они электрически нейтральны и проникают в атом, несущий электрические заряды, с гораздо большей легкостью, чем альфа-частицы, с помощью которых Фредерик Жолио и Ирен Кюри проводили сходные эксперименты в Париже. Поскольку альфа-частицы, то есть ядра гелия, заряжены положительно, им действительно трудно подходить к ядрам бомбардируемого вещества, так как последние тоже заряжены положительно и отталкивают альфа-частицы. Что же касается нейтронов, то они способны проникать в атом, когда их скорость очень мала.
Ферми установил это почти случайно. По его наблюдениям, эффект бомбардировки нейтронами вещества мишени значительно усиливался, когда источник нейтронов бывал окружен слоем вещества, например парафина, содержащего большое количество атомов водорода. Ферми объяснил это тем, что испускаемые источником быстрые нейтроны замедляются вследствие столкновений с легкими атомами водорода в парафине и что медленные нейтроны гораздо легче захватываются ядрами атомов мишени.
Уран — самый тяжелый из существующих в природе естественных химических элементов. Он представляет собой очень твердый серый металл, ковкий и пластичный; температура его плавления ниже, чем у металлов со сходными химическими свойствами, — вольфрама, хрома, молибдена. Атомный номер урана 92, а массовое число самого распространенного изотопа урана равно 238; эти два числа указывают, что в ядре урана-238 имеется 92 протона и 146 нейтронов. Более легкий изотоп с массовым числом 235 встречается значительно реже: в каждой тысяче весовых частей природного урана его содержится всего семь частей. Химические свойства обоих изотопов абсолютно одинаковы, но физические — различны. Если бы таких различий не существовало, разделять изотопы оказалось бы невозможным, да и ненужным.
Бомбардируя ядра природного урана нейтронами, Ферми и его сотрудники выяснили, что уран как бы активируется. Это наталкивало на мысль, что некоторые ядра урана-238 захватывают нейтроны и превращаются в неустойчивые ядра урана-239. Затем каждый атом нового изотопа испускает один электрон и, теряя свое урановое первородство, превращается в элемент с атомным номером 93. Иными словами, дело представлялось так, будто уран после бомбардировки «трансмутировался» в неизвестный прежде элемент, выходивший за урановый предел периодической системы элементов.
Чтобы подтвердить сотворение трансуранового элемента, Ферми приготовил раствор из облученной нейтронами мишени, сделанной из химических соединений урана. Затем, добавляя в раствор реактивы, он постепенно перевел в осадок получившиеся химические соединения. Среди осажденных веществ по меньшей мере одно оказалось химически отличным от всех элементов, точнее от всех элементов тяжелее свинца. Вряд ли нужно говорить, как обрадовался Ферми, получив столь замечательный результат. Открытие совершенно нового элемента казалось ему несомненным. Ему, физику, и в голову не пришло сравнить неизвестное вещество с элементами, занимающими в таблице Менделеева место более раннее, чем свинец. Оно обязательно должно быть тяжелее самого тяжелого элемента — урана. В этом Ферми был убежден, ибо он не мог себе представить существование такого процесса радиоактивного распада, в ходе которого атом урана превратился бы в элемент легче свинца. Правда, фрау Ида Ноддак, немецкий химик, поставила под сомнение выводы Ферми и попыталась объяснить его открытие иначе. По ее предположению, облученный нейтронами уран не претерпевал обычного радиоактивного распада, вместо распада должно было происходить расщепление ядер урана. Однако она не сделала ничего для практической проверки своего предположения, прочие же физики не придали ему значения.
Зато утверждение Ферми о существовании ряда трансурановых элементов не прошло незамеченным.
В 1934 году, немедленно вслед за опубликованием сообщений Ферми, помещенных журналами «Нуово чи-менто» и «Нейчур», Отто Ган, уже прославленный к тому времени радиохимик, обратился к Лизе Мейтнер, жившей в Вене. Еще до 1922 года они хорошо поработали вместе, и их сотрудничество увенчалось открытием мезотория и протактиния. Теперь Ган предлагал возобновить его и провести исследование трансурановых элементов, о которых столь уверенно говорил Ферми.
Третьим в этой работе суждено было стать молодому доктору Штрассману. Блестящий неорганик и аналитик, он очень быстро освоил методы радиохимии и как нельзя более пришелся ко двору в лаборатории Гана.
Здесь, у Гана, в Химическом институте кайзера Вильгельма, и была проведена вся работа, завершившаяся драматическими событиями последних недель 1938 года. Начиная ее, ни Ган, ни его сотрудники не могли предвидеть итогов.
Дело, за которое они взялись, оказалось слишком трудным, и потребовалось почти четыре года, чтобы до конца распутать цепь случайных совпадений, неверных выводов и ложных открытий.
Поначалу все складывалось довольно гладко. Ган, Штрассман и Мейтнер провели проверку открытия Ферми и на ее основе дали теоретическое построение весьма сложной системы трансурановых элементов. Эта система стала сенсацией в среде физиков. Но не только теория явилась результатом проверки работ Ферми, были открыты и описаны четыре новых химических элемента; «экарений», «экаосмий», «экаиридий» и «экаплатина». Эти названия новым элементам присвоили лишь временно, только потому, что в периодической таблице клеточки для новых элементов оказались соседями с клеточками рения, осмия, иридия и платины, и, следовательно, химические свойства новооткрытых элементов должны были походить на свойства соответствующих соседей по таблице[4].
Правда, исследователи столкнулись с кое-какими странными и необъяснимыми отклонениями от того, что предписывалось теорией, но особого значения им не придавали. С чувством, почти мистическим, они уверяли себя, что в конце концов придет и объяснение непонятных явлений.
Выстроенная с огромным трудом и все-таки небезупречная система трансурановых элементов продержалась без изменений до 1938 года. Первые трещины появились в ней после опытов Ирен Кюри и Павла Савича, которые, повторив шаг за шагом эксперименты Ферми, получили и описали новое радиоактивное вещество с периодом полураспада три с половиной часа. По мнению Кюри и Савича, этим веществом был изотоп тория. Это следовало из теории радиоактивного распада урана: в соответствии с ней ядро урана, захватившее нейтрон, должно стать неустойчивым и, испустив альфа-частицу, превратиться в торий.


Атом урана



Профессор Отто Ган.

Но… наблюдать испускание альфа-частиц ураном, подвергнутым нейтронной бомбардировке, не удавалось никому.
И все же в лаборатории Гана не могли отнестись равнодушно к результатам Кюри и Савича. Тем более, что еще в 1934 году Лиза Мейтнер увлекалась идеей поисков тория, но Штрассман, взявшийся провести химический анализ раствора облученного урана, не обнаружил и следов тория. Разумеется, Ган и его сотрудники могли бы поместить в журнале сообщение о безуспешных поисках тория и упрекнуть парижскую группу в опубликовании вводящих в заблуждение результатов. Однако они выбрали более тактичный способ. Ган и Мейтнер написали французским ученым письмо, в котором сообщали о безуспешных поисках тория и просили с большей осторожностью и тщанием проверить работу. Ирен Кюри не ответила на письмо, но она вряд ли могла отмахнуться от предостережения Гана, имевшего тридцатилетний опыт работы в радиохимии и завоевавшего своими работами всеобщее признание. Вскоре она опубликовала статью, где признавала, что торий не обнаружен.
В этой же статье она высказала одну далеко идущую идею, подсказанную ей новыми химическими исследованиями неизвестного вещества. В ходе исследований им удалось перевести вещество из раствора в осадок, применяя в качестве носителя лантан. А это натолкнуло французскую группу на мысль, что «окончательный анализ вещества с периодом полураспада 3,5 часа указывает на сходство его свойств со свойствами лантана, и отделение этого вещества от лантана в настоящее время представляется возможным, по-видимому, только фракционным методом».
Разумеется, французы и не думали отождествлять неизвестное вещество с лантаном; по их представлениям, никакой процесс радиоактивного распада не мог бы привести к превращению урана в столь далеко отстоящий лантан. Их уверенность в существовании некоего трансуранового элемента, содержащегося в этом веществе, оставалась непоколебленной. Но никто не мог сказать, куда, в какое место периодической таблицы поместить трансурановый элемент со свойствами редкоземельного лантана. И физикам, и химикам эта задача казалась неразрешимой. И все-таки вещество отнесли к трансуранам, то есть к тем элементам, которые сами собой подпадали под «юрисдикцию» Гана и его сотрудников. И им, желали они того или нет, пришлось серьезно заняться свойствами удивительного незнакомца.
Но получить какие-либо существенные результаты не удавалось. К тому же Ган лишился своей замечательной сотрудницы Лизы Мейтнер. После аншлюса австрийский паспорт уже не мог защитить ее от преследований наци, в июле 1938 года она была вынуждена покинуть Германию. Группа лишилась своего единственного физика. Химики Ган и Штрассман остались без помощи физика Мейтнер как раз в то время, когда ее советы были особенно необходимы, — осенью 1938 года парижане опубликовали итоговую статью, где впервые подробно описали методику своих экспериментов.
Получив эту статью, Ган поначалу не особенно ею заинтересовался. Он передал ее своему помощнику. Зато Штрассман изучал статью с неослабным интересом, и чем дальше он вчитывался в текст, тем яснее становилось ему: французы допустили ошибку. Да, они провели замечательную работу, они отличные физики-экспериментаторы, но в радиохимии разбирались куда меньше его и Гана. В этом-то, по-видимому, и было все дело: они были убеждены, что в растворе облученного урана содержится лишь одно неизвестное вещество, и только ему приписывали все свойства. Но на самом деле неизвестных веществ могло быть не одно, а два! Ган рассмеялся, услышав об этом, но вскоре признал: «Возможно, в этом что-то и есть».
Это и послужило началом серии блестящих опытов, занявших всего лишь неделю, но позволивших твердо установить: в растворе наверняка нет ни трансуранов, ни урана, ни протактиния, ни тория, ни актиния. Подтвердилась и правота Штрассмана; после облучения мишени в растворе действительно удалось обнаружить смесь нескольких веществ. В качестве «носителя» химики выбрали барий, с его помощью удалось перевести из раствора в осадок группу из трех радиоактивных веществ. А затем, приготовив из полученных трех веществ новый раствор, они с помощью лантана перевели в осадок три других, «дочерних» вещества.
Что это были за вещества? Существовавшая в то время теория допускала одно-единственное толкование опытов: первые три вещества являются изотопами радия, а три дочерних — изотопами актиния. Правда, с точки зрения чисто химической, исходя из проведенных реакций, ничто не мешало сделать и другой вывод: в первом осадке содержались изотопы бария, во втором — лантана. Но о таком выводе они скорее всего не смели даже и подумать. В ту пору он представлялся бы совершенно невероятным, ибо барий и лантан занимают в периодической таблице значительно более ранние места, и никакой мыслимый процесс радиоактивного распада не позволял объяснить возникновение этих элементов.
О существовании в облученном растворе урана новых веществ, объявленных ими изотопами радия и актиния, образующимися в результате последовательного процесса радиоактивного распада урана, Ган и Штрассман сообщили в печати на исходе 1938 года. Но и это весьма осторожное сообщение многие физики встретили с недоверием. Ведь если бы оно оказалось правдой, пришлось бы признать существование некоего совершенно удивительного процесса радиоактивного распада; чтобы превратиться в атом радия, атому урана приходилось бы очень быстро лишаться двух альфа-частиц. И это казалось тем более сомнительным, что такой энергичный процесс должен был возникать всего-навсего после бомбардировки уранового раствора медленными нейтронами, то есть нейтронами очень малой энергии.
Случилось так, что вскоре после опубликования сообщения Ган встретился с Бором в Копенгагене. Прославленный датчанин откровенно усомнился в истинности объяснения, данного Ганом и Штрассманом. По мнению Бора, последовательное испускание атомом урана двух альфа-частиц было бы «противоестественным», и, следовательно, новые вещества скорее всего были трансуранами. Подоспело и сердитое письмо из Стокгольма. Лиза Мейтнер упрекала Гана в том, что он начал делать глупости. И ему нетрудно было представить себе ее недовольное лицо, когда она писала эти слова; подумать только: химики позволили себе повольничать с самими законами физики!
Осмеянные и раздраженные, Ган и Штрассман твердо решили доказать свою правоту. Началась новая серия опытов[5]. Их экспериментальное мастерство никогда не было столь утонченным, столь виртуозным, как в этот раз; Штрассман предложил новый, исключительно изящный метод выделения «родственного» радиоактивного вещества из облученного раствора с помощью хлористого бария. Последний выпадает в осадок в виде идеальных кристаллов, а это давало полную гарантию того, что появляющиеся в растворе при облучении трансурановые элементы не будут содержаться в кристаллах. Аппарат, изготовленный для опытов, был очень прост. Вместо циклотронов, применявшихся для подобных целей в других странах, в распоряжении берлинцев имелся значительно менее мощный источник — один грамм радия, смешанного с бериллием, — помещенный для замедления нейтронов в парафиновый блок. Нейтронами облучали трубку, в которой содержалось химическое соединение урана. В раствор облученного уранового соединения, где присутствовали таинственное вещество с периодом полураспада 3,5 часа и множество других элементов, возникающих под воздействием нейтронной бомбардировки, добавлялся хлористый барий. В образовавшихся кристаллах содержалось ничтожно малое количество того вещества, которое Ган и Штрассман считали изотопами радия. Его присутствие в кристаллах подтверждалось счетчиком Гейгера — Мюллера, он стоял тут же на деревянной скамье, и через регулярные промежутки времени Ган, Штрассман или кто-нибудь из лаборанток записывал показания, чтобы получить данные о периодах полураспада.
Это был труднейший опыт. Невообразимо малые количества получившихся веществ оказались буквально погребенными в массах кристаллов нерадиоактивного хлористого бария. Но именно эти ничтожные количества того, что считалось изотопами радия, и требовалось выделить из кристаллов и как можно точнее и надежнее измерить их радиоактивность. Выделение радия следовало проводить методом фракционной кристаллизации, который разработала еще Мария Кюри и которым Ган и Штрассман неоднократно пользовались.
Но, как ни странно, фракционная кристаллизация на этот раз не дала ожидаемого результата.
Быть может, они допустили ошибку? Ученые проверили все самым тщательным образом. Ошибки как будто не было.
На третьей неделе декабря Ган решил поставить контрольный опыт. Он заново провел фракционную кристаллизацию специально приготовленного раствора, введя в него заведомо известный изотоп радия ThX. Все шло как положено: из кристаллов хлористого бария удавалось выделить даже ничтожные количества атомов истинного изотопа радия. Значит, метод работал, и ошибку следовало искать в чем-то другом.
В субботу 17 декабря Ган и Штрассман все ещё не пришли в себя после столь неожиданного поворота событий. Но первые проблески истины уже забрезжили перед ними: в тот день они сдвоили опыт. В общем растворе содержались неопознанные «изотопы радия» и подлинный изотоп радия — MsTh1. Последний был намеренно введен в раствор в качестве индикатора. Из уранового раствора оба вещества выводились с помощью все того же бариевого носителя. Их перевели в осадок, а затем начали фракционную кристаллизацию. Опыт был тончайший. На любом его этапе Гана и Щтрассмана могли сбить с толку множество продуктов радиоактивного распада почти всех участвовавших в опыте веществ. Они учитывали эту опасность. На каждом этапе кристаллизации они проверяли радиоактивность кристаллов хлористого бария. И счетчик показывал, что от этапа к этапу концентрация мезотория — истинного изотопа радия — повышалась так, как и следовало. Но то удивительное вещество, которое они уже привыкли считать изотопом радия, вело себя совершенно иначе: на каком бы этапе ни проверялись кристаллы, его концентрация оставалась неизменной, так же как и концентрация самого бария. Это странное вещество распределялось в барии равномерно. Такая равномерность казалась странной, но многозначительной.
В ночь с субботы на воскресенье Ган записал в дневнике: «Волнующий опыт фракционного разделения радия /бария/ мезотория».
Сам он уже отбросил сомнения: вещество, которое они до сих пор принимали за радиоактивный изотоп радия, никакими химическими способами не могло быть отделено от бария, потому что само оно было не что иное, как радиоактивный изотоп бария!
Медленные нейтроны, бомбардируя самый тяжелый из естественных элементов — уран, порождали барий — элемент, почти вдвое более легкий! Атомы урана рвались на части!
3
Конец недели и начало следующей ознаменовались для Гана не только эпохальным открытием, в эти же дни на его долю выпало пережить немало неприятностей и унижений. Он взялся устроить дела уехавшей Лизы Мейтнер, и для этого понадобилось побывать в налоговом управлении в Берлине, а в понедельник утром обратиться к Карлу Бошу, президенту Института кайзера Вильгельма, с просьбой помочь передать квартиру Лизы профессору Маттауху, ведущему венскому физику, которого Отто Ган пригласил заменить Лизу Мейтнер.
Да… время было тяжелым. Как раз тогда берлинские власти открыли выставку «Бродячий еврей», и Гану стало известно, что и ему там выделили место: кто-то постарался напакостить. Расчет был верный — начальство перепугалось. Удивляться, однако, не приходилось: и выставка, и перепуганное начальство были знамениями времени.
Закончив в конце концов хлопоты и переговорив с Бошем, Ган отправился в Берлин-Далем, в лабораторию, где его с нетерпением ждал Штрассман. В тот же день они поставили еще один опыт. Такой же, как и предыдущий, но на сей раз для выяснения сущности второй группы неопознанных изотопов, которые выделялись из первичного раствора лантаном.
А когда вещества были выделены и началось измерение периодов полураспада, Ган в промежутках между записью показаний счетчика Гейгера писал подробное послание Лизе Мейтнер, с которой бок о бок проработал более тридцати лет и которой пришлось оставить дело всего лишь за несколько месяцев до величайшего успеха.
Письмо было датировано так: «Понедельник, 19-го, вечер, лаборатория».
Человек обязательный, Ган начал отчетом о своих попытках урегулировать дела Лизы и лишь затем перешел к тому, что более всего интересовало их обоих:
«И в это же время мы со Штрассманом неустанно трудились — со всем напряжением, на какое способны, — над урановыми веществами. Нам помогали фрейлейн Либер и фрейлейн Боне. Сейчас, когда я пишу эти строки, уже одиннадцать часов. В четверть двенадцатого возвратится Штрассман, и, вероятно, я смогу отправиться домой. Суть заключается в том, что мы узнали о «радиевых изотопах» столь странные вещи, что пока решаемся рассказать их только Вам. Мы с абсолютной точностью измерили периоды полураспада трех изотопов. Мы узнали, что они могут быть отделены от всех элементов, за исключением бария; все процессы идут как полагается, но есть одно поистине странное совпадение — метод фракционной кристаллизации не работает. Наш «радиевый изотоп» ведет себя точно так же, как и сам барий».
Затем Ган подробно перечислил все проведенные опыты, включая и опыты с намеренным введением индикатора, и перешел к рассказу о том, как они безуспешно пытались повысить концентрацию искусственных радиевых изотопов, несмотря на то, что концентрация индикатора — истинного изотопа радия — неуклонно повышалась от фракции к фракции. «В этом многозначительном совпадении, — Ган снова написал о нем, — вероятно, и кроется вся суть. Но мы стараемся удержаться от ужасающего вывода, что наши «радиевые изотопы» ведут себя не как радий, а ведут себя как барий». Штрассман был согласен с Ганом, он тоже считал возможным сообщить об открытии только Мейтнер, и они оба надеялись, что, быть может, именно ей, физику, удастся найти всему этому «какое-нибудь хитроумное объяснение», не противоречащее теории. «Мы оба отлично знаем, что уран в действительности не может расщепляться до бария. Но теперь мы собираемся выяснить, ведут ли себя «активные изотопы», как актиний, или же они подобны лантану. Это очень тонкий эксперимент. Но мы должны узнать истину!»
Заканчивая письмо, Ган еще раз попросил Мейтнер подумать, есть ли вообще хоть какая-нибудь возможность объяснить их результаты на основании известных законов физики, и со свойственными ему широтой и благородством на случай ее согласия предлагал опубликовать работу за подписями всех троих. «А теперь мне пора к моим счетчикам», — закончил он письмо. Он опустил его в почтовый ящик той же ночью.
Подоспело время рождественских каникул. Во вторник в Институте кайзера Вильгельма должен был состояться ежегодный рождественский вечер. Настроение у Гана было безрадостным, он вспоминал лучшие времена, когда даже в кошмарном сне не могла бы примерещиться выставка «Бродячий еврей» и ничто не мешало Лизе жить безбоязненно в Берлине, работать и посещать рождественские вечера. Думал Ган и о работе, об «интереснейших кривых», которые они со Штрассманом получили на основании опытов, и о том, что им следует как можно скорее написать о своих открытиях, успеть сделать это еще до закрытия Института на рождественские каникулы.
В течение следующих двух дней им удалось закончить вторую часть опытов. Мнимый актиний оказался изотопом лантана — элемента, который, подобно барию, был почти вдвое легче урана.
А 22 декабря 1938 года Ган и Штрассман с лихорадочной поспешностью писали отчет об опознании ими изотопов, выделенных в первой части опытов.
«Не подлежит сомнению, что все элементы, за исключением радия и бария, отпадают. Как химики, мы обязаны заявить, что новые изотопы не являются радием, они являются изотопами бария».
Однако их приговор «противоречил всем известным законам физики», и два радиохимика, вынесшие его, все еще страшились признать его безоговорочную справедливость. Но тем не менее они отчаянно торопились. Они сделали все возможное для скорейшей публикации своего отчета.

Ган позвонил своему старому приятелю Паулю Розбауду, редактору научного журнала «Натур-виссеншафтен».

Он примчался в институт в тот же вечер, и это было совершенно кстати — еще просыхали последние строки статьи,
в которой по существу была доказана возможность расщепления ядер урана.

Надо отдать справедливость Розбауду:
он мгновенно оценил всю важность статьи.

И хотя номер журнала уже был подготовлен к печати, Розбауд приказал снять одну из статей и вместо нее поместить работу Гана и Штрассмана, указав дату получения — 22 декабря 1938 года.

Это был самый короткий день в году, день зимнего солнцестояния. В Европе, во всем северном полушарии царила глубокая зима.

Когда в Швецию к Лизе Мейтнер пришло взбудораженное письмо Гана,
уже наступили рождественские каникулы и у нее гостил племянник — доктор Отто Фриш, работавший в знаменитой Копенгагенской лаборатории Нильса Бора.

Мейтнер читала письмо со смешанным чувством захватывающего интереса и сомнения.
Неужели химики такого калибра, как Ган и Штрассман, допустили ошибку?

Вряд ли это было возможно. И хотя письмо было доверительным, она все же не удержалась и пересказала его содержание племяннику. Но он не сразу воспринял, что пыталась втолковать ему Мейтнер.

Он был слишком увлечен собственными планами постройки огромного магнита для предстоящих исследований.
Ответ Лизы Мейтнер был очень осторожным, но в то же время она поздравляла Гана:


«Ваши результаты действительно обескураживают — процесс, в котором медленные нейтроны приводят к образованию бария?!…

Сейчас мне представляется весьма затруднительным принять существование столь радикального распада, но нам уже приходилось переживать столько неожиданностей в ядерной физике,

что никто не вправе исключать новые, просто сказав: этого не может быть!»

Все же Фриш вскоре понял всю важность сообщенного ему Лизой.

И они совместно пересмотрели капельную модель атомного ядра, предложенную Бором двумя годами ранее.

По воззрениям Бора, ядро под воздействием слабых сил сохраняет свою устойчивость благодаря поверхностному натяжению.

Однако этому вовсе не противоречило, что ядро атома урана вследствие большого положительного заряда

может уже само по себе находиться на пределе устойчивости.

В таком случае захват лишнего нейтрона, даже с очень малой энергией, приводил бы к тому, что
ядро атома урана должно стать совсем нестабильным,

принять форму растянутой капли
и в ко
_________________
R-Bom
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Показать сообщения:   
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Форум АЭС специалистов с осколков СССР -> 1310 Совершенно не известно Часовой пояс: GMT + 3
Страница 1 из 1

 
Перейти:  
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах
Знать. Уметь. Предвидеть. Работать с Атомом без права на риск.


Powered by phpBB © 2001, 2005 phpBB Group
Вы можете бесплатно создать форум на MyBB2.ru, RSS